О современной России часто говорят как о “больном обществе”, имея в виду постсоветский менталитет, психологию “совка”, а то и якобы извечную “рабскую душу России”. Какой реальный смысл заключен в этой метафоре? Можно ли выделить объективные признаки здоровья или нездоровья целой нации?
Об этом мы беседуем с доктором биологических наук Еленой Ивановной НИКОЛАЕВОЙ, автором оригинальных исследований по психологии личности в условиях тоталитарного общества, к сожалению, пока больше известных за рубежом, чем в нашей стране.
- Елена Ивановна, как вы считаете, можно ли назвать российское общество психологически “больным”?
- По американской классификации болезней DSM-IV человек, три раза опоздавший на работу, рассматривается как психопат. Вы понимаете, что принятые в мире критерии к нам пока неприменимы.
Если вы не возражаете, я бы не стала сейчас обсуждать два непростых вопроса, требующих большого разговора, – можно ли квалифицировать советское общество и современное западное как психологически “больные” или “здоровые” и каковы могут быть критерии этих оценок.
Наши люди были прекрасно адаптированы к советскому обществу, и на это работали их психологические реакции. Сейчас общество изменилось, и стереотипное воспроизведение прежних реакций стало тормозом. Давайте об этом и поговорим.
Есть две биологические модели, с помощью которых можно описать поведение человека в тоталитарном государстве. Первая называется обученной беспомощностью.
Представим эксперимент. Животное помещают в клетку. Раздается звук – условный сигнал, после которого следует удар током. И большинство животных очень быстро обучается действовать так, чтобы избегать тока. Если в результате своей сообразительности животным удается избежать удара, то и в других экспериментальных ситуациях они пытаются искать выход. Но если животное, что бы оно ни делало, все равно получит удар током, – тогда возникает обученная беспомощность. Через какое-то время животное вообще перестает обучаться. Оно “накрывается ушами” и каждый раз, когда раздается звук, после которого обязательно последует удар, просто сидит и ждет удара. Оно становится безынициативным и в других ситуациях тоже перестает что-либо искать. Это вам что-нибудь напоминает?
- Да. Уже было замечено, что “смирение” и “Судьба” – ключевые слова русского самосознания.
Мне это напоминает рассуждение одного русского философа о том, что только Бог является автором и режиссером мирового спектакля. Человек свободен лишь в том, чтобы хорошо или плохо исполнять отведенную ему роль. Один грех, в который он может впасть, – это осмелиться “вносить свои поправки в текст своей роли”, другой грех – играть определенную ему роль без должного энтузиазма. Примером первого греха является Штольц, второго – Обломов. Но грех Штольца, говорит мыслитель, бОльший: он “хотел быть не только участником Царствия Небесного, но быть его автором и режиссером, а Обломов не осмелился стать участником Царствия Небесного”.
- Увы. Но это не надо мифологизировать. Систематическое насилие приучило русского человека “не высовываться”. Он прекрасно знает, что инициатива наказуема. Когда я услышала от американки, не обремененной высокими должностями: “Я напишу в Конгресс США”, я ахнула: ничего себе! Когда бы я только подумала – просто подумала – написать письмо в Верховный Совет! Никогда в жизни. Вот это обученная беспомощность.
Человек точно знает, что любое его действие не приведет ни к какому результату, кроме отрицательного. Поэтому он не пытается найти другую работу, когда ему месяцами не латят денег, не пытается подействовать на директора, который, несмотря на то, что коллектив бедствует, сам живет отлично и ездит за границу.
- Обученная беспомощность – это страх?
- Нет. Это адаптация к условиям, когда всякая инициатива бессмысленна. Этому наших детей обучают с пеленок. Авторитарное воспитание в семье, в школе, в жизни построено на двух механизмах – наказании за инициативу и демонстрации бессмысленности инициативы. Со временем пассивность начинает рассматриваться как добродетель.
Вторая модель, о которой я хочу рассказать, помогает увидеть механизм, с помощью которого зло воспринимается нами как добродетель. Эта модель – павловская, только с этой точки зрения ее никто не рассматривал.
И. П. Павлов в России и Э. Л. Торндайк в США одновременно пришли к идее, что в основе обучения лежит ассоциативный механизм. Но эксперименты, выявляющие этот механизм, были совершенно разными. Торндайк помещал собак, кошек, низших обезьян в так называемые “проблемные ящики”, и животные должны были проявить какие-то нестандартные поведенческие реакции, чтобы выбраться из “ящика” и получить вознаграждение для закрепления рефлекса. Подопытное животное обучали проявлять инициативу, чтобы освободиться и самому заработать еду.
Павлов придумал другое: животное сидит в клетке, на него действуют те или иные раздражители, и оно реагирует на них пассивно, вегетативно – изменить ситуацию невозможно.
Сама методика экспериментов, как видите, выражает менталитет того общества, в котором живет исследователь.
Так вот, Павлов предложил потрясающий эксперимент, который провела в его лаборатории М. Н. Ерофеева еще в 1912 году. Все эксперименты по условным рефлексам построены на том, что с каким-то нейтральным раздражителем, например звонком или зажигающейся лампочкой, связывают нечто жизненно важное для животного – чаще всего еду. В данном эксперименте вместо звонка использовался слабый электрический ток. Это неприятно, но животное кормят только после слабого удара током. И через некоторое время слабый отрицательный раздражитель начинает вызывать у животного положительную реакцию: выделение слюны, радость, оно лижет исследователю руку, потому что знает: сейчас покормят. Формируется инверсия – оборачивание реакции. А затем отрицательный сигнал усиливается. И эксперимент доходит до такого состояния, когда у животного кожа горит, а оно реагирует все так же – виляет хвостом, слюна течет, и оно лижет руку тому, кто бьет его током.
- Вы хотите сказать, что мы, как “собаки Павлова”, позволяем делать с собой что угодно за кусок хлеба?
- И за кефир – отдельное спасибо всем.
“Собака Павлова” – это модель. А нам удалось экспериментально показать [1], что эти два типа поведения – обученная беспомощность и инверсия эмоциональной значимости стимула – многое объясняют в нашей психологии.
Наша методика связана с исследованием ассоциаций людей на эмоционально окрашенные и нейтральные слова. Здоровый человек в ответ на эмоциональное слово выдает ассоциацию той же эмоциональной окраски, например, на слово “любовь” – “ласка”, “поцелуй” и так далее, на слово “горе” – “печаль”, “беда”… В стрессовых ситуациях или при неврозах часто возникают инвертированные ассоциации, с обратным знаком. Тогда на “любовь” отвечают “ненависть”, “злость”, а на “горе” – “радость”.
Мы работали с двумя группами людей, полностью соответствовавшими друг другу по возрасту, полу, социальному положению. У тех, кто входил в первую группу, когда они были детьми, репрессировали родителей. У других такого опыта не было.
Эксперимент проводился в 1989 г., когда многие люди впервые смогли открыто заговорить о том, что у них были репрессированы родители. Они никогда в жизни об этом не говорили. У таких людей есть характерная особенность – алекситимия. “А-лексия” значит “отсутствие слов”, “тимия” – “настроение”. То есть, это отсутствие слов для описания своих эмоций. Эксперимент показал, что реакции людей на эмоциональные слова в двух группах заметно различаются. Люди из первой группы на слова, связанные с насилием, агрессией, чем-то очень неприятным, говорят, что у них нет ассоциаций.
Но в тот момент, когда они слышали положительно окрашенные слова, они создавали ассоциации противоположной окраски: на “любовь” – “ненависть”, на “дружбу” – “вражда”, на “поцелуй” – “укус”, и т. д.
Мы предположили, что у них все же возникает агрессивная реакция в ответ на агрессивный раздражитель, но она сразу тормозится, как в случае с обученной беспомощностью, и проявляется позже – совсем не там, где ее можно ожидать по смыслу. Агрессия у этих людей реализуется преимущественно на положительный стимул.
Когда мы сопоставили словесные реакции с тестами на агрессивность, оказалось, что люди, у которых были репрессированы родственники, обнаруживают и очень низкую физическую реакцию на раздражение. Зато словесная агрессия на положительные стимулы у них намного сильней, чем в другой группе. Вы часто можете это видеть, когда слушаете рассказы бывших заключенных или людей, побывавших на войне. Они очень спокойно рассказывают об ужасных вещах, но когда им говоришь что-то доброе, вдруг сталкиваешься с неожиданно резкой реакцией.
У этих людей сильная аутоагрессия – агрессия, направленная на себя: 40% таких людей страдают пятью и более психосоматическими заболеваниями.
Но самое печальное, что показали наши эксперименты: две группы, с которыми мы работали, различаются только интенсивностью реакций. Оба явления – отсутствие реакции на отрицательное раздражение и обратная реакция на положительное раздражение – характерны и для тех, кого в детстве коснулись репрессии, и для тех, кого они миновали. Все жили под прессингом, но на одних воздействие было более мощным, на других – более слабым.
- Другими словами, ваш эксперимент показал, что на зло мы не реагируем никак, а на добро реагируем как на зло?
- Это для России характерно. Александра II, отменившего крепостное право, пытались убить 7 раз. “Ни одно доброе дело не остается безнаказанным”.
Бессознательно мы чувствуем, что зло есть зло, и если мы с ним не боремся, то мы не можем одновременно признавать добром добро – мы вынуждены представлять доброту, любовь, бескорыстную помощь как нечто ненормальное.
- Или недостаточное? Например, перевернутое отношение может быть мотивировано гордостью. Это чувство человека, обиженного несправедливостью жизни в целом, внутреннее “не-смирение”. Никаких частных благодеяний он не хочет принимать, пока весь мир не признал свою вину перед ним.
- Согласна. Но все равно это ведет к отрицанию положительных эмоций.
- А в чем же реализуются наши положительные эмоции? В любви к тирану?
- В еде... (Смеется) Положительные эмоции не исчезают совсем, но сильно подавляются. Мы росли в представлении, что жизнь – страдание, что удовольствие греховно, что секса у нас нет. Самый сильный контраст между нашим обществом и западным – обилие улыбок там на улицах. В нашем обществе взрослому человеку улыбаться неприлично.
Когда мы читаем у Толстого: “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастлива по-своему”, это говорит о том, что ему о счастье просто нечего сказать. Ведь и счастливые семьи счастливы по-разному.
- Нас учили в университете, что идея “Анны Карениной” – наказание женщины за желание личного счастья.
- А Вл. Соловьев и вовсе написал толстый том “Оправдание добра”. Где, кроме России, могла появиться мысль, что нужно оправдывать добро?
Все это попытки сознательно оправдать наши перевернутые реакции на добро и зло.
Оба психологических фактора, о которых мы говорим, направлены на стабилизацию тоталитарного государства. И когда оно рушится, люди сами стремятся его вернуть, поскольку жизнь в том мире им понятна и привычна. Э. Фромм в книге “Бегство от свободы” говорит, что внутренне несвободный человек отдает свою с трудом завоеванную свободу первому попавшемуся тирану.
Наше каждодневное общение показывает, что огромное множество людей рвется обратно под пресс, хотят строгого генерала, который закрутит гайки. Отсюда ощущение, что все готово вернуться в любой момент.
- Что же делать?
- Здоровье, с точки зрения психоаналитика, предполагает два момента: это внутренняя свобода, то есть я могу позволить себе то, что я считаю нужным, и ответственность – я сам отвечаю за все свои поступки.
Мы привыкли к тому, что за нас отвечают родители, учителя, начальство и правительство. И до сих пор ждем, что правительство о нас позаботится. А сейчас это бессмысленно.
Пока каждый человек не отбросит устаревший адаптивный механизм обученной беспомощности и не начнет заботиться о себе сам, он не войдет в новое общество. И тогда нормой будет свободный, активный, ответственный человек.
Сейчас можно говорить только об одном – о том, насколько люди могут приспособиться к требованиям новой реальности. Насколько человек способен перейти от обученной беспомощности к внутренней свободе, инициативности и ответственности.
К счастью, есть люди, которым это удается. Надо сказать, что женщины к новой жизни адаптируются намного лучше, чем мужчины.
- Почему?
- Я объясняю это противоречием в социальных идеалах. Женщина стала как бы существом второго сорта, поэтому ей позволено намного больше: выкручиваться как угодно, ошибаться, лгать. Главное, что от нее требуется: быть заботливой матерью. Общество ее осудит, только если она плохая мать. А, например, хорошая ли она любовница – это мало кого интересует, этим вы можете похвастаться только в очень узком кругу. Но быть хорошей матерью – это биологически естественно для женщины. Поэтому ей не приходится преодолевать барьер высоких социальных ожиданий. Благодаря нашему низкому представлению о качестве женщины она легче адаптируется.
Совсем другое дело – мужчина. Идеальный мужчина – это тот, кто может обеспечить жильем, кто хорошо зарабатывает, очень умный, заботливый отец, внимательный муж, хороший любовник. Соответствовать этому образу в наше время невозможно. Здоровая реакция человека – сказать: я могу соответствовать только каким-то из этих требований, принимайте меня таким, какой я есть. Но большинство мужчин не может отказаться от этого идеального образа, и тогда им приходится искажать информацию даже в собственных глазах. А это невроз.
Это говорит о том, что надо иначе воспитывать детей. Надо формировать нормальные идеалы – в семье, в школе, в телевизоре. Ведь мальчики смотрят на сильвестров сталлоне и думают, что один человек может уничтожить целую мафию, заработать море денег и удовлетворить всех женщин сразу. В результате – они не могут ничего. Недаром проблема новых русских – это баня с девочками. Тот прессинг, стресс, в котором они постоянно находятся, несовместим с сексуальными способностями.
У нас нет никакой работы по адаптации человека к новым условиям. Нам показывают либо американское кино – это для нас чистый сон, либо наше старое кино, соответствовать идеалам которого уже невозможно, да и не нужно.
Хватит проповедовать лозунг “из лягушек – в принцы!” Идеалом должен стать человек, который может только то, что может. Не больше, но и не меньше! Тогда у нас появятся основания говорить о нашем обществе как о психически здоровом.
- А идеальный образ женщины следует “приподнять”?
- Обязательно.
[1] Исследование было поддержано грантом F/742 Leverhulme Trust (Великобритания). См. Николаева Е. И., Купчик В. П., Сафонова А. М. Зависимость эмоциональных реакций человека от негативных переживаний в детстве // Психологический журнал. 1996. № 13. С. 92-98.
Беседовал Николай ГЛАДКИХ
Напечатано:
ЭКО: Всероссийский экономический журнал.
– Новосибирск, 2003. – № 5. – С. 198-206.
Е. И. Николаева. Психолог на рынке (2004)
Е. И. Николаева. Время менять стереотипы (Женщина и мужчина в эволюции вида) (2003)
Е. И. Николаева, Н. В. Гладких. Что асимметрично в функциях мозга? (2003)
Е. И. Николаева. Золушка замужем (2002)
Е. И. Николаева. Старость и здоровье (2002)
Е. И. Николаева. Тестирование без мифов (2002)
Е. И. Николаева. Умственно отсталые дети - не всегда аутсайдеры (2002)
Е. И. Николаева. Телевидение и мы (2001)
Е. И. Николаева. Школьная реформа (2001)
Е. И. Николаева. Мужчина и женщина: Подводная часть айсберга (1997)